in Russian
БЫТ и Ё…баный стыд
Сцена 21: «Серебряная чаша, ОРМ и Иуда, который наконец становится мужиком»
(Бытие 44)
Неон:
«Как устроить обыск, подбросив улику, и довести братьев до морального дна»
Мелко: «16+: подстава, шмон, заложник, длинная речь вместо драки».
Наблюдатели: Лилит, Наама, Михаэль, Гласий, Голосий.
Гласий и Голосий уже сидят, как два силовых ведомства, которым дали один повод — и они думают, как на нём развязать максимально большую заваруху.
- План операции: «Чаша, мешки, психотравма»
Утро после банкета.
Братья ещё помнят, как неплохо поели и как странно всё это было, но уже пакуют мешки: хлеб, подарки, надежду “может, пронесло”.
Иосиф зовёт управляющего.
— Слушай внимательно.
- Наполни мешки этих ребят зерном — по максимуму.
- Каждому — его серебро назад, в мешочек.
- А мою серебряную чашу, ту, из которой я пью и по снам гадаю, положи в мешок младшему, вместе с его серебром.
Управитель даже бровью не ведёт.
У него в должностной инструкции уже есть строчка “реализация сложных сценариев хозяина”.
Наама, с уважением:
— Чашу суёт именно младшему. То есть не просто “подстава”, а подстава в точку максимальной боли Якова. Красиво, сука.
Лилит:
— Это не просто тест, “воры или нет”. Это проверка: готовы ли они снова слить младшего ради собственной шкуры.
Гласий, хохотнув:
— Мы обычно кидаем гранату в толпу и смотрим, кто выживет. А он аккуратно кладёт чашечку в мешок и ждёт, как у них мозг треснет.
Голосий:
— А главное — формальный повод. “Украли у замминистра — сами виноваты. Теперь можем забрать кого хотим, и никто не пикнет”. На таком правовом фоне войну вести одно удовольствие.
- Погоня: «Вы ушли? А вот хрен вам, ща догоним»
Братья спокойно выезжают из города.
Дорога, ослы, мешки, ощущение: “живы, Вениамин цел, Симеон с нами, старик не умрёт от горя — всё обошлось”.
Через какое-то время Иосиф даёт команду:
— Вставай, гонись за людьми.
Догони их и скажи:
“Зачем вы отплатили злом за добро?
Не та ли это чаша, из которой пьёт мой господин, и он гадает ею? Вы сделали зло тем, что взяли её”.
Управитель кивает и вылетает за ними, как выездной отдел “безопасности”.
Догоняет.
Останавливает.
Голос официального обвинителя:
— За что вы отплатили злом за добро?
Вы украли чашу моего господина, из которой он пьёт и по знакам гадает!
Братья в шоке, как пассажиры, которых гонят обратно на досмотр, хотя у них только вода и зарядник.
— Да ты что, господин!
Мы уже серебро назад принесли, которое случайно в мешках нашли.
Неужели мы ещё и красть будем из дома господина?
У кого найдётся чаша — тот пусть умрёт.
А мы будем рабами господину твоему.
Михаэль:
— Классика: когда человек уверен, что чист, он сам себе выкручивает приговор в максимум. Они ещё не поняли, с кем играют.
Управитель, с ледяной вежливостью:
— Ладно.
Пусть будет, по-вашему, но помягче.
У кого найдётся чаша — тот будет рабом.
А вы будете свободны.
Лилит:
— Заметь: он снижает ставку. Они сами предложили смерть и общую кабалу, а он уводит разговор на “один останется, остальные свободны”. Чтобы у них была возможность сдать одного.
- Шмон по старшинству и спектакль с финалом в одном мешке
Они спешиваются.
Каждый сжимает мешок, как если бы в нём было не зерно, а остаток достоинства.
Управитель начинает обыск со старшего — и идёт вниз по списку, как вчера рассаживали за столом: Рувим, Симеон, Левий, Иуда, дальше по списку.
Мешки открываются — хлеб, серебро, никаких чаш.
Братья выдыхают по очереди, чуть веселее:
— Щас всё выяснится, и мы все вместе поедем домой, хех.
Доходит до Вениамина.
Мешок открывают.
И там, как положено по всем законам дешёвого ужастика, — серебряная чаша.
Блестит, как само “ну здравствуй, пиздец”.
Пауза.
Наама:
— И в этот момент мир раскладывается на две строки:
- “опять младший виноват”,
- “если мы его сейчас отвезём, старик просто сдохнет”.
Братья раздирают одежды.
Не играют, не строго по обряду — реально рвут, как будто это их последняя оболочка нормальности.
Лилит:
— В прошлый раз, когда надо было избавиться от младшего, они просто сняли с него хитон и продали.
Сейчас — все до единого рвут одежду. Уже другое поколение, уже другой уровень боли.
И не делают того, что предложил управитель:
никто не говорит: “Ну всё, Венька, сам виноват, мы свободны”.
Они все разворачиваются и возвращаются в город.
Михаэль, кивнув:
— Вот это важный чекпоинт: раньше — “списать одного ради остальных”, теперь — “идём в мясо все вместе”.
А Иосиф, если честно, стоял на балконе и смотрел, вернутся они все или скажут “сорян, младший сам лох”.
И вот — возвращаются.
- Обратный заход: «рабом будет тот, у кого чаша. Остальные — идите с миром»
Братья снова входят в дом Иосифа.
Падают перед ним на землю — уже не из вежливости, а как люди, у которых варианты кончились.
Иосиф, голос принципиального прокурора:
— Что вы сделали?
Разве вы не знали, что человек вроде меня видит всех насквозь?
Лилит:
— Вот эта фраза шикарна. Он вообще-то сны читает от своего Бога, но сейчас, кривляясь играет в местного мага: “ну да, я такой, я всё вижу”.
Иуда, от всех:
— Мы что скажем?
Как оправдаемся?
Бог нашёл неправду рабов твоих.
Мы рабы господину моему — и мы, и тот, у кого найдена чаша.
Иосиф холодно:
— Да не.
Я не такой уж подонок, как вы думаете.
Только тот, у кого чаша, будет мне рабом.
Остальные — поднимаетесь и идёте… к своему отцу с миром.
Наама:
— “Идите с миром” звучит как угроза. Они-то знают, в какой “мир” они вернутся, если явятся без Вениамина.
Сейчас у них есть шанс сделать с Вениамином то же, что когда-то сделали с Иосифом:
“ну так вышло, братан, судьба, чаша, прости”.
И вот тут сцена делает поворот.
- Иуда вперёд: монолог, который мог бы закончиться дракой, но заканчивается ответственностью
И вдруг Иуда выходит вперёд.
Тот самый, который когда-то предложил:
“зачем убивать брата — давайте его продадим”.
Теперь он говорит:
— Можно, я скажу слово господину моему?
Не гневайся, ты как сам фараон.
Раб твой отвечал за мальчика.
Мужчина — наш отец — сказал нам:
“жена моя родила мне двух. Один ушёл, и я сказал: зверь растерзал его. И с тех пор его не видел.
Если заберёте и этого, и с ним случится беда — вы сведёте мои седины с горем в могилу”.
Лилит, тихо:
— Он сейчас проговаривает всё враньё за двадцать лет. Прямо в лицо тому, кого когда-то “растерзал зверь”. Только он не знает, кому говорит.
Иуда продолжает, без украшений:
— Я поручился за мальчика.
Я сказал: “от руки моей потребуешь его”.
Если вернусь без него — я виноват перед отцом всю жизнь.
Поэтому вот что:
Пусть я останусь рабом у господина.
А мальчик пусть отправится с братьями домой.
Наама:
— Это впервые в их семейной истории кто-то говорит:
“забирай меня, только мальчика отпусти”.
Не чужих детей, не имущество, меня.
Гласий, свистнув:
— Вот это поворот.
Тот же Иуда, который когда-то пересчитал выгоду от продажи брата, сейчас предлагает себя в минус.
Ишь ты, этот еврейский сценарий вообще странно работает: сначала — в яму, потом — в жертву.
Голосий, щурясь:
— С точки зрения войны это даже интереснее, чем резня.
Люди, которые начинают добровольно вставать под удар за других, опаснее толпы с мечами.
Из таких потом армии пророков выходят, а это уже неуправляемый ресурс.
- Небесная ложа: “опа, они тоже умеют расти”
Наверху странно затихают.
Лилит:
— Честно, я ожидала, что кто-то из них скажет: “ну, Вениамин накосячил, сам и виноват”.
А тут вдруг внутренний рост. Без ангелов, без грома, просто голод и вина, доведённые до предела.
Наама:
— Иосиф устроил им идеальное поле эксперимента:
— прошлое преступление,
— тот же сценарий,
— та же возможность слить младшего.
И вдруг они выбирают, наоборот.
Это даже для небес выглядит местами неожиданно.
Михаэль:
— Да.
Иосиф своим хитрожопым ОРМом сейчас добился того, что даже мы смотрим и думаем:
“нихрена себе, человеческая порода иногда выдаёт апдейт”.
Гласий, скрипя:
— Всё равно я их ненавижу. Но… респект.
Голосий:
— А я просто ставлю галочку: с таким материалом можно делать истории посложнее, чем “пришёл — зарезал — ушёл”.
Иосиф смотрит на Иуду.
На этих мужиков, которые когда-то стояли над его ямой.
На младшего, который трясётся, как когда-то он сам.
И у него внутри складывается:
“Окей. Эксперимент удался.
Они ещё те мудаки, но всё-таки не совсем те, что были.”
Он делает вдох — тот самый перед разворотом сюжета.
Неон финала вспыхивает:
«Сцена 43 (Бытие 45): “Я — Иосиф. Тот самый. И да, не вы меня сюда отправили — но я всё равно вас помучаю немного перед happy end’ом”»
Мелко:
«Быт и ёбаный стыд выходит на милосердие с хрустом суставов и слёзы как побочный эффект, а не цель».