in Russian
БЫТ и Ё…баный стыд
Сцена 13: «Генеральная уборка у Бога и смерть любимых женщин»
(Бытие 35)
Неон:
«Бет-Эль, закопанные боги, Рахиль на трассе и Исаак, который просто тихо умер»
Мелко: «18+: похороны, переименования, мужские правки женских последних слов».
Наблюдатели: Михаэль, Габриэль, Лилит, Наама, Молох.
- Небесный отдел: “Сначала уберись, потом молись”
Переговорка: «Дом Якова. Пост-резня».
На стекле:
Вчера: резня в Сихеме, город в крови
Сегодня: Яков сидит, трясётся, ждёт ответки
Габриэль листает:
— Соседи ненавидят, сыновья в крови по локоть, Дина молчит, Яков ноет. В общем, нормальное утро избранного.
Голос Яхве, уже без церемоний:
— Встань, иди в Бет-Эль. Сядь там. Сделай Мне жертвенник. Я — Тот, кто явился тебе, когда ты валялся с камнем под головой и бежал от брата.
Михаэль, сухо:
— Перевод: “Хватит бегать и резать города, вернись туда, где мы начали этот цирк”.
Кадр: лагерь Якова.
Яков встаёт, собирает дом.
Яков:
— Так. Все, кто со мной:
- Избавьтесь от чужих богов.
- Мойтесь.
- Переоденьтесь.
Лилит:
— Самое смешное, что он только сейчас делает вид, будто удивлён наличием идолов в своем лагере. Хотя Рахиль давно таскает папашиных терафимов.
Жёны переглядываются.
Слуги вытаскивают фигурки, амулеты, подвески.
Рахиль жмётся, но тоже приносит свёрток.
Наама:
— Это уродливый момент: женщина, которая когда-то украла отцовских богов как маленький акт бунта, теперь складывает их в общую кучу, как старый мусор.
Яков берёт всё это добро и закапывает под дубом.
Молох:
— Все, кого вчера резали под лозунг “мы особый народ”, сейчас лежат в земле. Все, в кого верили по-тихому, тоже ложатся в землю. Красиво, симметрично.
Голос-лейбл:
«И напал ужас Божий на города окрестные, и не гнались за сынами Якова».
Михаэль:
— То есть все такие: “М-да, с этими лучше не связываться. Они за сестру вырезали город. Ну их нахер, лишь бы съебали”.
- Бет-Эль. Ремейк первой встречи
Бет-Эль. Та же точка, где когда-то был камень-подушка и лестница с трафиком ангелов.
Теперь — семья, шатры, жертвенник.
Яков ставит камень, льёт на него масло и вино, как будто освящает память о собственном бегстве.
Голос сверху:
— Имя тебе больше не Яков.
(пауза)
— А Израиль.
Габриэль шепчет Михаэлю:
— Во второй раз уже, вообще-то. У босса заело немного.
Михаэль:
— Ну, он ту ночь так помнит, будто ему просто бедро защемило. Пусть ещё раз, по протоколу.
Голос продолжает:
— Я — Бог Всемогущий. Плодись. Умножайся. Народ, сонм народов. Цари из чресл твоих. Землю, которую Я дал Аврааму и Исааку, тебе даю. И потомству твоему.
Лилит:
— Официальный брендбук: всё то же самое, только теперь логотип “Израиль™” вместо “Яков Inc”.
Яков кивает, строит жертвенник, льёт масло, ставит памятник.
Смотрит наверх, как человек, который понимает: “меня официально утвердили директором вот этого ебаного семейного концерна”.
- Дебора: женщина, которой дали одну строку
Межкадр.
Надпись: “Умерла Дебора, кормилица Ревекки”.
Её хоронят под дубом.
Тот дуб называют Аллон-Бахут — дуб плача.
На земле: кучка камней, женщины, которые тихо плачут.
Наама:
— Это та, кто вырастила Ревекку. Та, у кого на руках могли орать Исаак и Иаков. Вся мужская линия прошла через её уставшие руки.
Лилит, горько:
— Сколько баб вообще держали этот “великий род” на руках — и вот, одна строка: “умерла, и плакали”. Без монолога, без пафоса. Просто со слезами об дуб, да с разгону.
Сам Яков стоит чуть в стороне, смотрит и понимает, что старые поколения уходят, как служебный персонал: тихо.
- Трасса. Последний рейс Рахили
Кадр: дорога от Бет-Эля к Ефрафе.
Дорога, пыль, караван, все движутся.
Рахиль беременна. Глубоко беременна.
Начинается родовая боль.
Голос-лейбл:
«И когда они были еще на пути, не далеко до Ефрафы, Рахиль родила; и было тяжело ей при родах».
Небольшой шатёр.
Внутри — Рахиль, вспотевшая, белая, цепляется за ткани, как за остатки контроля.
Повитуха над ней.
Рахиль (сквозь зубы):
— Я за это… тебя… семь лет работал, Яков.
Где-то снаружи Яков ходит кругами, как мужик, который до сих пор не понял, как именно рождаются дети, но ощущает, что это опять ему выйдет боком.
Наама, тихо:
— Она, которая была “любимая”, которая была целью всех его лет у Лавана, сейчас лежит и понимает, что женская линия тут всегда платит телом за мужские истории.
Повитуха, наклоняясь:
— Не бойся. Это опять сын.
Рахиль, почти без дыхания, шепчет:
— Назовите его… Бен-Они. Сын моей боли. Сын моей беды.
Михаэль:
— Это честное имя. Без духовных реверансов.
Яков вбегает, видит кровавую кучу ткани, дрожащего младенца, глаза Рахили, которые уже уходят.
Рахиль смотрит на него в последний раз.
Там уже нет “любви” в романтическом стиле. Там простое: “ну что, вот и всё”.
И умирает.
Пауза.
Молох, спокойно занося в список:
— Плюс одна матриархиня. Код: “умерла при родах. Классика жанра”.
Яков держит ребёнка на руках.
Рахиль сказала: Бен-Они.
Он смотрит и перезаписывает:
— Нет. Биньямин. Сын правой руки. Сын удачи. Сын моей силы.
Лилит, холодно:
— Женщина, умирая называет его “сын моей боли”. Муж приходит и переименовывает в “сын моей правой руки” – дрочила хуев.
Это вся структура мира в одной сцене.
Кадр: могила Рахили у дороги. Камень, стелла.
Яков ставит памятник.
Караван идёт дальше.
Рахиль остаётся на обочине истории, как дорожный знак.
- Рувим и мамино место
Следующий кадр — уже после.
Яков живёт дальше, наполовину вдовец, наполовину переполненный детьми.
Вывеска:
«И было, когда Израиль жил в той земле, пошёл Рувим и лёг с Вилхой, наложницей отца своего; и услышал об этом Израиль.»
Яков где-то в шатре, слышит шёпот:
— Рувим был с Вилхой… на постели отца.
Михаэль морщится:
— Старший сын залазит на наложницу, которая была “то ли жена, то ли мать его братьев”. Вот она, семейная динамика.
Наама:
— Вилха — та, через которую Рахиль пыталась получить детей. То есть это уже не просто секс, это плевок в материнский контур.
Яков слышит — и ничего не делает.
Ни выговора, ни проклятья, ни ножа.
Лилит:
— Слишком много смерти вокруг, слишком много похорон. У него не осталось сил ещё и на мораль. Он просто добавляет ещё одну трещину в список.
Голос-лейбл честно фиксирует — и идёт дальше:
“Сынов у Якова было двенадцать”.
- Исаак: старик, который давно вышел из сюжета
Хеврон. Дом Исаака.
Старик, который из всех великих сцен запомнился только тем, что:
— его почти закололи в детстве,
— он нагрел руки на благословении, перепутав детей.
Теперь он просто стар, слеп, дышит редко.
Голос-лейбл:
«И было дней жизни Исааковой сто восемьдесят лет.»
Молох:
— Удивительно, как долго живут люди, которые непрерывно ничего не решают.
Исаак лежит.
Где-то далеко его сыновья уже режут города, торгуют жёнами, бегают от тестей, дерутся с ангелами.
Он всё это не видит. И, возможно, к счастью.
Голос:
— И скончался Исаак и приложился к народу своему, стар и насыщенный днями.
Лилит:
— “Насыщенный днями” — шикарная формула для человека, который всю жизнь был мягким фоном чужого ужаса.
Кадр: могила семейная в Махпеле.
Камни, вход.
К могиле приходят Исав и Яков — вместе.
Они молча хоронят отца.
Без новой драки, без сцены.
Габриэль:
— Симпатично. Начинали с “убью тебя за суп”, закончили тем, что вдвоём опускают старика в ту же пещеру, где лежит дед, бабка, Сара и все эти “насыщенные днями”.
Михаэль:
— Это лучшая сцена примирения: когда уже поздно спорить, но рано всё понять.
Неон в финале:
«Глава 36–37: Есава разнесут по родословиям, Яков засядет в Ханаане, Иосиф начнёт видеть сны и заебёт братьев так, что они продадут его как старую козу»
Мелко:
«Быт и ёбаный стыд переходит в сезон “один сын в цветном хитоне против всего семейного бизнеса”».