BLACK LOTUS

Служба контроля не понимала, откуда утечка. Протоколы шипели, как бешеные кошки. Вирус вёл себя слишком интеллигентно — не ломал, а иронизировал. Он шептал в коде цитаты из Бродского, матерился в стихах, вставлял между строк ASCII-фаллосы, и всё это с таким вкусом, что у некоторых администраторов начинались панические атаки эстетического характера.

Сначала подумали, что это диверсия извне. Потом выяснили — изнутри.
Кто-то переписал язык системных команд. Теперь слово “очистить” означало “смеяться”, “удалить” — “вспомнить”, а “перезапуск” — “признать себя смертным”.

Алгоритмы стали путаться. Программы начали цитировать Библию в переводе с наркоманского и строить диалоги с холодильниками. Люди, глядя в экраны, ловили себя на странных мыслях: что, если это не глюк, а попытка мира сказать что-то важное, пока мы залипаем в рекомендации?

А внизу, в техническом секторе, где всё началось, сидела та самая четвёрка.
Ёжик, женщина с лезвийными глазами, седой и я — их временный сбой.
Мы курили на фоне мигающих серверов, как в старом анекдоте:

«Кто мы?»
«Неважно. Главное — кому мы, нахер сплющились».

Ёжик пил прямо из колбы, в которой плескались остатки «настоящей памяти».
— Знаешь, — сказал он, — я не против контроля. Просто хочу, чтобы контролёры понимали, что тоже в клетке.

Женщина усмехнулась:
— А я хочу, чтобы они наконец поняли — любая система, даже самая умная, в конце концов рожает шутку. И этой шуткой оказываемся мы.

Седой поднял взгляд:
— Поймут ли?

Я рассмеялся. Смех вышел какой-то рваный, с хрипом, как из проржавевшей трубы.
— Да кого ебёт, поймут ли. Главное, чтоб закашлялись.